Покидает тело, оставляя пространство

Я на стекле нарисован чужим дыханием;
И стуком колёсным отбивается бренный путь;
Заповедован в книгах языческим гаданием
И уродливой правдой запихан в само суть.
Скомканная похотью мысль художника,
Белой пустыней воспалённого подсознания,
Радуется и упивается участью заложника
Собственной мимолётности нежного касания.
Это чувство слишком напоминает бред,
Чтобы хоть как-то связывать себя с реальностью;
И в конце всех итогов всегда видится лишь вред
Нескончаемых потугих боёв с прелой бездарностью.
Ведь меня кто-то выдохнул на неповинное окно,
Просто потому, что дыхание это естественно;
А когда задержишь его, никто не знает насколько темно
В лёгких, и жизнь оседает искрящеся медленно;
А потом и тьма начинает светиться и теплить
Тело, что уменьшается под напором напряженной диафрагмы;
Тогда ощущаешь это сосущее желание жить;
И вырываешься сквозь зубы потоками эфирной магмы;
И на стекле размазываешься тёплыми капельками
Внутренней плоти, остывая, возвращаясь в покой;
Но наполнив голодный мозг покалываниями слабенькими
 Чужеродной, моей, необходимостью коснуться рукой
Пропотелого пятна безысходной структуры
Навсегда быть вонзенным между липких страниц
Поседевшей, истоптанной, хромоногой культуры,
Перед которой с колен подниматься можно лишь ниц.

А я нарисован дыханием на не свежем стекле
Нетрезвого, больного вязкостью мотивов, художника.
Только два цвета у него осталось – нитка к игле.
Остальные в последнем шедевре вибрации дождика
Оживили в безоблачном небе над постелью куртизанки.
Он едет домой и дышит, дороги отмеряя уход
От раскрытых ладоней холстов к вдохновелой изнанке
Плешивого зрения, превозмогшего из выходов вход.
Не знает он, наверно, что вместе с ним я вылетаю из пасти,
Распоротую тишину зашивая канатами стонов,
И разбитой дороги запоминаю памятники-запчасти –
Это еда, которая с вдохом становится поводом снов…

Молчание.

Кто пьёт, кто мрёт,
Кто отдыхает вечно,
Кто терпит, кто дарует гнёт
И кто молчит беспечно.

Дорога в рай по головам;
Стеклянный взор на перспективы –
Стекает серость в котлован,
Закаты также все красивы.

Я живу в любимом городе.

Остановился дождь – устал,
Зима с морозом не спешит.
Грохочет кровью пьедестал,
И, как всегда, охота жить.

Стоит молчание над светом,
Разит огнём остывшие сердца;
А диалоги с пистолетом –
Извечная тематика конца.

Я отдыхаю в любимом городе.

Поплачь крестами над равниной,
Оставь следы в кромешной пене.
Взорви себя землёй могильной –
Ты недалёк, как всякий гений.

Но ты живой и актуальный!
Твой перст – первичней всех законов.
Ни страх, ни смерть, ни суд банальный
Тебя не скроет в простынях загонов.

Я подыхаю в любимом городе!

Летят медали переплавленные в пули,
Струится в жилах гнев.
Травы деревья в рог согнули,
Открыв сезона нового посев.

Пусть грянет бал над серой массой,
Пусть солнце поскорей зайдёт;
И небо тишиной атласной
Свой трон поскорей займет.

Я прорастаю в любимом городе.

Возникнет суета средь звезд,
Исчезнет млечный путь со склона неба
И грянет гром, окрасит небо молний гроздь;
Воскреснет вновь росток – Победа!

Сожмутся руки в унисон
Хрипящему созвучью ветра;
Поднимут крик: ‘‘О, Вавилон!
О, снова ты стоишь на грани света!’’

Я оживаю в любимом городе.

И в алый цвет укроется река;
И кровь отяжелеет, словно ртуть;
И воцарится над землею на века
Незыблемое счастье – сквозь смерть надежный путь.

И стихнут войны, и замолчит стрельба;
Опустят флаги в грязь солдаты –
И в тишине, доселе молчаливая судьба
Шепнет две крайние чьи-то даты.

Я похоронен в любимом городе.

инстиНКТ и В бетонных палЬЦах

дом слишком седой, ему не бывать другим.
когда ярко горишь, всегда испытываешь напряжения зрения,
это видимо врождённое...
и ещё есть они - которые не любят когда их так называют,
вплоть до марания бумаг нечестивым блаженством.
я выпил двенадцать грамм солёной идеи - в этом всё дело.
она липкая, и смешивает сознательность с бессознательным,
причем очень красочно.
сочно воняет гнильцой - тихий гений под свечой
разжёг милое создание - это ребёнок. его тоже скоро не будет,
именно поэтому он скомкал и выбросил под стол недоеденное яблоко,
в котором по сути говорилось всё зря.
он просто не создан, но придуман
в прок, и в его ботинках живёт котёнок...
когда он ударился об угол,
ни в чём не повинный угол - так появился я.
и когда надрезаешь вену и прикладываешь к ране
бинт - мир сразу меняет краску
на более тяжёлую, как будто так и надо.
а ведь НЕТ, судьба не распоряжается словами,
судьба оперирует космическими антиматериями
в спектральном диапазоне веществ жизнедеятельности.
нет чёрного, есть множество оттенков,
смешанных в динамику вдохом и выдохом...
и мы тоже, точнее он...
точнее они.

Политика-один.

С. - неизвестный поэт, 23 года;
Т. - отец С., 44 года;
З. - мать С., 43 года;
К. - красивая девушка, 20 лет;
П. - брат К., 18 лет;
Б. - известный критик, 31 год.

1.
Солнце сентября холодно греет остывающую землю. Душная комната школьного кабинета. Входят три десятка учеников, в том числе П. и Дж. - друг по классу П. Урок история.

УЧИТЕЛЬ: ...если смерть и пришла к нему, то лишь для того, чтобы забрать семью его. Он останется живой, и власть в его руках окрасилась кровью.

П. и Дж. разговаривают между собой. В классе шум и гам. УЧИТЕЛЬ не пытается никого утихомирить и продолжает урок.

П. (Дж-у): А на улице солнце. И так впадлу чем-либо заниматься.
Дж.: Ты станешь политиком.
П.: Почему?
Дж.: Просто так.

Звенит звонок, все подрываются, одеваются, громко разговаривают и уходят шумной ТОЛПОЙ.

2.
С. за работой, один, в маленькой комнате, освещённой лишь солнцем. На столе лежат листки (смятые и чистые), на полу то же, стоит бутылка красного вина и граненый стакан, на четверть наполненный.

С.: «Ты была так прекрасна...» что-то не так... (пишет) «Я не забуду никогда...» нет! (зачёркивает) «я не забуду твою красоту, твою золотую пустоту...». (наливает вина, выпивает) Я не умею тебе писать, поэтому я – великий поэт, потому что пытаясь делать то, чего не умею... Ладно!

Наливает вина, выпивает. Встаёт, слегка покачиваясь, идёт в другую комнату (кухню), достаёт ещё одну бутылку вина, вскрывает штопором и пьёт прямо с горлышка, со стола берёт пачку сигарет и спички, закуривает.

3.
К. (через час) входит в комнату С. . Комната наполнена дымом и запахом гари. Комната сгорела. К. осторожно подходит к рабочему столу. Возле него лежит обгоревшее, дымящееся тело. К. в слезах падает на колени и, обжигая руки, гладит тело С.. Возле него она находит не сгоревший кусочек бумажки. На нём почерком С. что-то написано.

К. (читает) «...я не умею...»

Больше ничего не сохранилось.

4.
В комнате КОМЕНДАНТА, З. и Т.. З. в слезах, Т., обняв её, успокаивает. КОМЕНДАНТ вышел.

Т.: Ничего, дорогая, он жил лучше нас и теперь он в РАЮ.
З.: Я хочу к нему! Почему я не в РАЮ? Я тоже хочу жить лучше.

Входит КОМЕНДАНТ.

КОМЕНДАНТ: Он много пил, я не выселял его только потому, что он поэт. (про себя) Все пьяницы попадают в АД, (громко, со вздохом) туда и дорога.

ЭПИЛОГ.
Через несколько дней после смерти С. (я тогда не знал этого), мне попалось его письмо, присланное ещё за год до смерти его. Я прочитал письмо, в нем были стихи С.. В них что-то было, и я решил съездить к нему. Когда я приехал было уже поздно - он был уже мертв. Его родные, близкие, друзья рассказали мне его историю. И мне она показалась настолько отвратительной, что я не мог не написать об этом. И вот неделю назад я её написал и опубликовал в известном современном журнале, получив немаленький гонорар и немалую популярность.
                                                                                                                             1989 год.

Пульс.

На огне, полосованном счастьем,
На воде, растворённой в любви,
Чёрный идол с раскрытой пастью,
Искупавшийся вдоволь в крови.
Он ликует над миром-бездной
И смеётся он над людьми,
И фантазией злобной, но бедной,
Хлещет грязь, как дождями, плетьми;
И молчат громогласные грозы;
И кричит из домов тишина;
Уходящие в небо обозы,
Поглощает, как всегда, пустота.

А над кровлями мокрых рассудков
Беснуется звёздная гладь;
И так радостно душам ублюдков,
Что досталась им злобы прядь.
Им охота глумиться над трупом
Беззащитно опухшей страны;
И в порыве заведомо глупом
Не конца, но приближенья войны,
Они подло мечутся в клетках
Своих душ, исковерканных верой,
На полях изречённых в пометках
И пропитанных насквозь серой.

И зеленела от боли планета,
И сдвигалась неуклонно с орбит,
А кричали на ней про лето…
У камней ничего не болит.
И оскал не заметен в блаженной тени,
И приятно не думать за зря,
В ароматной и пышной пене
Свою совесть шёлком кроя.
Как прекрасно бывает время,
Когда останавливает свой бег.
Далеко же зрит это племя,
Изгоняя из постели снег,
Чтоб не схватить среди солнца простуду
И не слечь насовсем под крестом.
И не предаться дневному блуду?!
И пропустить ресторан вечерком?!
Не вмещается это в коробку.
Лучше смести под ковёр, от греха;
И, похлопав вальяжно по попке,
Любовницу щедро раскрасить в меха! 
 
А до солнца осталось немного – 
Можно смело сидеть на крыльце 
И давить или тешить тревогу, 
Дав осесть легкокрылой пыльце 
На тычинки, на пальцы, на кожу, 
На измятое водкой лицо, 
Превращённое дрянью в рожу; 
И лелеять своё подлецо 
Исковерканными стихами 
И разбавленной кровью идеей; 
Односложно-глухими словами:
До последнего русский гений…

Некуда.

Пространство закалялось верой,
И рушились незримо стены –
Так насыщался свет казённой мерой,
Так пели жадно перемены.
А из домов уходил последний всплеск,
Зеркал неотражённый блик;
Хозяев обрусевших перевоспетый блеск
Задорно обрывался в хилый крик.
И на руках детей комкалася забава –
Считать забвением услышанные сказки,
Мелькающие лозунгами слева, справа,
Но пряча откровения свои за маски.
И не осталось букв, незапечатанных в слова,
Которые свой смысл теряют в звуке.
Безумно хочется, чтоб отрезвела голова,
Рождающая мысль от отголосков муки.
Как человек в толпе не затерялся,
Когда он тоже слышит гулкое биенье?
Он просто безотчётно сомневался,
Что барабанный трепет – тоже часть знаменья.
И в подворотне, в тишине уютней стало
Кормить своё сомнение всевидящим позором;
Покуда время, заикаясь, тиной обрастало,
Что прятала реклама за весёленьким узором;
И – наглухо гремел безликий барабан.
Он отпевал кромешность скомканных рельефов
И воспевал религий навязчивый капкан.
Среди туманов обещаний и ураганных блефов,
Не замечал никто ни поиска, ни сжатых кулаков,
Ни белых стен, обитых мягкой ватой,
Ни уносимых ветром серых облаков,
Так чётко совпадающих с роскошной датой.
Всё вон – не видно человека,
Когда безумием наполнен скотный двор,
Когда продажей синих луж и хлопьев снега
Замаскирован безупречно хищный мор.
Одеться в это одеянье света,
Сверкнуть в полнеба голыми чреслами;
И вновь окружена бредущая планета
Пронумерованными, гнутыми, роскошными крестами.

Так сохранялась вера чёрствыми местами;
Так прятали сиянье гиблыми местами;
Так забывался гром прогретыми местами
И так менялся строй минутными местами.

Безнадёжный город, или танец для мёртвых.

На ветер. Всё на ветер. Нет времени для выбора, времени осталось только чтобы сделать взмах – чтобы всё на ветер…

Разве правда хоть чем-то отличается от лжи, когда не осталось ни души, ни сожаления, ни желания нарушать тишину. Ничего не осталось, и границы между искренностью и лицемерием стёрлись; и лицо стало походить на маску, которую уже, при всём желании, не снимешь потому, что это и есть отношение к миру. А в мире меж тем терялись очертания, таяли различия и назревали перемены… Обычное состояние для действительности. И люди всё те же – пластик и стекло, и лживая страсть поверх скучного надо. Мелькающие декорации, радостно погружаемые в снег.
Безнадёжный город в белоснежном одеяле – можно ли любить его за это. Когда в рваные ботинки проникает снег и холодом обволакивает всё тело, и бесноватая сущность лениво и злорадно выползает наружу мелкой дрожью, настолько противной, что хочется кричать и, скинув одежду, нырнуть в безмятежный покров с головой, делясь, или возвращая ему безумие. Город не виноват, что он сошёл с ума – просто мир захотел стать выше, наполнив гадостным выхлопом цивилизации случайную географическую точку в своих пределах. И забыл, повелительным и могущественным жестом размазав радость на плотных масках, подарив зимний отдых на целых полгода. Это действительно здорово, если забыть о солнце. Обмануть легко, потому что невозможно не обмануться, когда сияющий снег холодит ладони, превращаясь в воду; когда в невидимо высоком небе, сквозь горячий дым, неуверенно пробиваются звёзды. И когда в тёмной тишине возникает вдруг подозрительный звук, лучше и легче поверить, что это радостный смех. А по утру на белом ковре красные пятна – это красили вон те снежные фигуры. Как всегда, каждый год, по указу мира и всех, всех, всех.
(И ещё он бывает зелёным. Недолго, несколько секунд в год. Поймать это расцветание почти невозможно, поскольку оно запрещено. И чтобы отвлечь внимание в город врываются весёлые, разноцветные и главное коротенькие одежды с миловидными телами в них. Волей-неволей отвлекаешься от последнего крика обезумевшей от скуки природы. Очень редко бывает здесь и такое.)
Но сейчас снег, в домах сугробы, непролазные, уже спрессовавшиеся дебри окоченевшей пыли, тщательно вдыхаемой и тщетно выдыхаемой. Снег-пыль – это часть обстановки, часть самосознания себя в реальности. На любой реальный предмет непременно опускается пыль, меняя очертания и придавая объём. И вызывая отвращение – как неприятно касаться рукой чего-то столь грязного, но не касаться нельзя – ведь это слишком важная вещь. Без неё невозможно дышать, но с ней придётся дышать потревоженной пылью. Это сложная цикличная схема бытия человека в человеческом облике. Вот и всё. Есть другой путь развития, но достоин ли он разумных существ, так густо населяющих маленький городок. Нет, он слишком невменяем, слишком потусторонен. Он ни для кого, не в это время, не в этом городе.
И всё же. Принимая радость за самое правильное ощущение себя, исходя из бесконечности круговорота, вполне можно жить вечно. А значит, запретных тем в интимно-эгоистичном проецировании себя на пространствах, подпространствах и прочих измерениях вообще нет. Можно даже вырваться за грани всех измерений своей проекцией, эфирным Я в самом себе как сути всего мира. Одним словом разорвать круг и прочертить линию, яркую и мгновенную, как молния, чтобы увидели все, а поняли единицы, чтобы сбить ритм закоренелого цикла ‘‘вдох – пыль – снег – снегопыль – выдох’’. Жаль только для этого надо разрушить пресловутый образ жизни всего человека, как бы перестать быть человеком, но оставшись им, чтобы доказать, что это – тоже человеческое. Это уже потом, не этому времени, станет возможно ясным, что это путь сверхчеловека. А сейчас не время травмировать мозг, ведомый привычкой из ночи в день, из дня в снег, из снега в дом, из дома в дом, из дома в ночь. А ночью бывают сны…

И глядя в окно на покрытый снежным, первым, пока ещё белым, покровом город, хочется нежно греть в ладонях тоску, от которой непонятная улыбка режет лицо. Видеть как ночь яростно и почти мгновенно рушится на город, слышать, как стонет он под её тяжестью, знать, что вместо стона в пространстве слышится смех – это сродни добровольному заточению в аду. И действительно, от осознания, что это всего лишь смена декораций, становится не по себе: незаметно и естественно менялись цвета и длина одежд, да и миловидность тел; ощущение тепла ушло куда-то вглубь; появилось желание ускорить время, но время наоборот, назло, затормозилось. Но если понимаешь цель происходящего, становиться и легче, и теплее. Вот потому-то тоска и пеленается нежностью. А нежность – это родня надежды. Да хотя бы на то надежды, что ночью, как было сказано, будут сны.