Мертвяк и отказник.

Бегемот сидит на суку

Зебра углём практикует иврит

Ласточка мину несёт на боку

Многоножка хлопками воздух твердит

В пальцах щекочется мошкара

Сзади дует словесно тролль

Весною облизанная щурится дыра

В подоблаках, с нею так же моль...

Всё это яростно озабочено значениями,

И как всегда скрыто то, что задумано,

Естественно, вечно непонятыми гениями,

Чьё явносознание лихо и путанно

Повествует иносказаниями об ином.

Так споёмте хвалу новому ковролину

И попросим у стен об одном,

Чтобы чаще от скуки ворочали глину,

Испекая для подлинных стен кирпичи.

Там будет светлей, где не верят во свет.

Где верят в него, там есть стукачи.

И во веки веков, на земле и на небе поэт —

Слишком мало, чтоб человеком,

Но больше, чем быть гражданином.

Быть одному — что искать пути к рекам,

Уже насквозь пропитанных экобензином.

Хватит двух слов, чтоб объять пустоту,

Но превозмочь дыханье её — истощает все силы,

И надолго учащается пульс, давя хрипоту.

Энергетика тает, импульс чаще вспоминает могилы.

Сровнялся с землей безусловный рефлекс бытия,

И крестом вдруг обозначилась последняя строчка —

Хоть ни о чём, но уже ни чья.

Здесь должна быть, должна поставлена точка!

Но уже не успеть и не стоит стараться.

Хватит остыть, немочь измениться, забыть умереть

Легендарно в лозунгах святых измараться;

И после все так же с вызовом в глазах смотреть —

В никуда, где бегемоты, ласточки и многоножки,

Где вечность стоит чуть дороже сауны в праздник

И достигается она методом нагретой ложки...

И я гражданин, а он снова мертвяк и отказник.

Между нами.

Автомат, остывая, пылится в углу,

Большая закончилась чья-то игра,

Струящийся свет весь стекает во мглу

И зачерствело без дела острие топора.

Я превратился в раздутое тело планеты,

Смешавшись с толпой заплатою дыр,

Отделившись стеной многозначительного запрета.

Я знаю ответ — между нами лишь мир!

Летели пули, сияя, рождая смех;

В меня наше пламя вселяло цель;

Знамя летело вперёд, вдохновляя всех...

Вдруг сгинуло напрочь, осело на мель.

Теперь ничего не случится со мной.

Даже эхо уже не колышет эфир.

Я прижат к благодати вспотевшей спиной.

Это всё — нас разделяет лишь мир!

Никогда не сорвусь я с петли,

Навсегда позабуду о ветре.

Это чёткие линии — параллели земли,

Миллионы миров в одном сантиметре.

Искушение в миг заменилось смиреньем.

Каждый раз — не смотри мне в глаза!

А закончится всё безразличным смущеньем.

Незаметно на венах отразилась гроза.

Всё окутано слабостью, ленью,

Даже звёзды в плену похотливых квартир,

Сплошь заполненных хламом и тенью...

И привычка — между нами лишь мир.

Я шагаю по скованным льдам суеты,

Разметаю скопившийся толщами свет;

Кучи скомканной пыли на горах пустоты,

Обезличенный секундными сказками бред.

Негде встать, развернуться и даже вздохнуть.

Буреломы понятных вещей и причин —

Их ничем никогда уже не шелохнуть.

Это маски на масках, личины личин.

Память теплится, тщетно пытаясь забыть

Про забвенье, про старость, про бой.

Память просто пытается вспомнить как жить

Под прижавшей к земле плитой гробовой.

Сковырнув только суть над рубцом —

Вместо крови фонтаном взрывается гной.

Ах, как хочется быть навсегда, на всю жизнь, подлецом.

Но я плотно прижат к благодати искривлённой спиной.

Автомат, остывая, пылится в углу,

Проржавели снаряды, порох промок;

И разбросаны листья по хромому столу.

Над свечой догоревшей струится дымок.

Скособочена жизнь — всё в одном направленьи.

Сжалось сердце первой мыслью о ней.

Сперва грех, а потом искупленье,

Чем сильнее удар, тем победа больней.

Из секунд тишины составляется крик,

Но и он, этот крик, только суть тишина.

Затуманенный мозг просияет на миг —

И я знаю ответ — всё исправит война!